Главная > Драматургия

Мой друг Гитлер

[Действие первое] [Действие второе] [Действие третье]

ДЕЙСТВУЮЩИЕ ЛИЦА:
 

Адольф Гитлер
Эрнст Рем
Грегор Штрассер
Густав Крупп

ВРЕМЯ ДЕЙСТВИЯ:
июнь 1934 г.

МЕСТО ДЕЙСТВИЯ:
Берлин, резиденция рейхсканцлера



Большая гостиная берлинской резиденции рейхсканцлера. В глубине сцены - балкон.На нем, спиной к зрителям, стоит Гитлер в смокинге и произносит речь, время от времени прерываемую восторженными криками толпы. Справа от Гитлера - Рем в форме штурмовика, слева - Штрассер в обычном костюме. Оба, как и Гитлер, стоят к зрительному залу спиной. Речь Гитлера, как и крики, начинается еще до поднятия занавеса и продолжается после того, как занавес поднят.

ГИТЛЕР. Вдумайтесь, господа! Сегодня наша Родина, покончив ,с эпохой позора, шаг за шагом движется к новой эпохе - независимости и созидания. Вспомните, что было восемнадцать лет назад. Год тысяча девятьсот шестнадцатый, в разгаре Великая война. Я простой, мужественный солдат. Ранен на фронте, лечусь в Беелитцком госпитале. И одолевают меня мысли, от которых все нутро как огнем горит. Уже закопошились гнилостные бактерии, которые потом, после войны, разложат душу германского народа. Над честными солдатами в госпитале издеваются. Мерзавец, нарочно разодравший руку о колючую проволоку, чтобы попасть в тыл, похваляется своей подлой изобретательностью. Да еще заявляет, что его гнусный поступок требует куда большего мужества, чем героическая гибель на поле брани. Как вам это нравится, а? Будущее разложение уже гнездилось в нашем тылу! Уже тогда зрело все это - и послевоенное разрушение всех и всяческих ценностей, и трусливый пацифизм, и эта смрадная демократия, и заговор евреев, радующихся поражению нашей Родины, и омерзительные замыслы коммунистов! Представляю, какие горькие слезы лили, взирая на несчастную Германию, духи погибших героев, - оттуда, из золотых залов Вальгаллы, куда унесли их валькирии. Каким гневным гулом откликались на эти скорбные стенания высокие потолки, выложенные щитами, и разложенные по скамьям Вальгаллы доспехи - как вспыхивали они бликами от горящих на столах светильников! Но теперь стенания героев умолкли. Ложь, грязь, позор смыты раз и навсегда. С января прошлого года, с тех пор как я стал рейхсканцлером, боги возложили на мое правительство, верное интересам страны, особую миссию. Коммунистическая партия, затеяв гнусный поджог рейхстага, сама вырыла себе могилу. В нашем рейхстаге нет больше этих предателей Родины! Нет больше антинародной своры социал-демократов! Нет больше католической партии Центра, этой пацифистской заразы! Осталась только одна партия - Национал-социалистическая немецкая рабочая партия, наследница славных традиций отчизны, строительница будущей могущественной Германии!

Где-то в середине речи на сцене появляется Густав Крупп - пожилой, с тростью. На минуту останавливается, слушая речь, потом зевает и проходит в центр сцены. Садится в кресло лицом к зрителям и ждет со скучающим видом. Потом подает знак Рему, но тот не обращает внимания. Наконец, Рем оборачивается, видит Круппа и осторожно, косясь на Гитлера, выходит в центр сцены. Их разговор с Круппом начинается после слов Гитлера: "...будущей могущественной Германии!" После восторженных криков толпы речь Гитлера продолжается, но зрителям слов уже не слышно - они видят лишь жестикуляцию оратора.

РЕМ. Вы опять мешаете Адольфу выступать.

КРУПП. Его речи пикантнее слушать не спереди или сбоку, а отсюда, с изнанки. Пение настоящей примадонны слышно и за кулисами. Это мое давнее пристрастие, знаете ли, - ждать за сценой, прижимая к груди букет.

РЕМ. Вы и сегодня с букетом?

КРУПП. Да. Из железа... Милейший Рем, вот вы всех нас, капиталистов, без разбора называете реакционерами. А возьмите компанию "Крупп". Вы думаете, я, председатель правления, могу хоть как-то повлиять на ее деятельность? Ею всегда руководила воля Железа, дух Железа, даже мечты Железа. Вы что же думаете, Железу приятно, что после войны компания делает из него проекторы для кинематографа, кассовые аппараты и всякие там кастрюли? Мечты Железа разбиты вдребезги. Вы думаете, его радует прикосновение вялых пальцев женщин, детей и мелких лавочников? Долг рода Круппов - осуществлять мечты Железа.

РЕМ. Ну и осуществляйте себе.

КРУПП. Вы, Рем, человек военный. Все у вас просто.

РЕМ. Да, - я солдат. Но я не из тех вояк, что любят дрыхнуть после обеда, лишь бы не потревожить жирное брюхо, увешанное орденами. Настоящий солдат молод, груб, ни черта не боится, ест как слон и пьет как лошадь, может под горячую руку расколошматить шикарную витрину, может, заступаясь за обиженных, и кровь пустить. Настоящий солдат отважен, благороден, бесшабашен.

КРУПП. Это что, кодекс штурмовых отрядов?

РЕМ. У меня, начальника штаба СА, есть мечта. Хочу, чтобы такие вот бойцы стали ядром рейхсвера и вышибли из армии старых диабетиков-генералов... А он говорит: миссия штурмовиков выполнена. Не понимаю...

КРУПП. Кто говорит?

РЕМ. Адольф... Да нет, не может он так думать. Кое-кто заставляет его так говорить...

Здесь разговор Круппа и Рема перестает быть слышен, и снова доносится речь Гитлера.

ГИТЛЕР. ...но не будем забывать, господа. Революция не может продолжаться вечно. Насильственное ее затягивание может привести народную экономику к краху. Нельзя допустить, чтобы в Германии вновь воцарились голод, инфляция, разруха. Только этого и ждут наши враги! Сейчас, сегодня начинается великая эра созидания. Революцию, этот потоп, прорвавший плотину, необходимо направить в безопасное русло, имя которому Прогресс. В нашей программе нет места тому, что проповедуют ниспровергатели - эти безумцы, эти кретины! Наша программа призывает к постепенному, осмотрительному, мудрому осуществлению единственно верной, устремленной к богам идеи. Настоящий социалист - тот, кто понимает: нет идеи более высокой, чем процветание Отчизны, кто всей душой верит в слова нашего великого гимна: "Германия, Германия превыше всего!" Господа! Сегодня мы, весь наш единый народ, должны взять в руки не оружие, а молот и выковать новую, славную Великую Германию!

Здесь речь Гитлера вновь становится беззвучной, а слышен диалог Круппа и Рема.

КРУПП. Как вам понравилось про молот? Промышленники из Эссена ворчат: "Гитлер хочет нас разорить". Кажется, он их услышал.

РЕМ. Гитлер - отличный товарищ. Даром что стал рядиться в эти поганые смокинги и фраки, но сам все такой же. Он верен старой дружбе.

КРУПП. Верен? Что же он тогда вас министром так долго не решался сделать?

РЕМ. О, Гитлер - голова! Хоть мы и пришли к власти, но руки у нас пока связаны, все не так просто. Прежде чем он смог ввести меня в кабинет министров, ему пришлось выдержать немало схваток, расчистить место... Кто мерзавец, так это Геринг. Идиот, увешанный орденами. По-настоящему-то он заслужил только прусский "Крест за доблесть". С тех пор как прошлым летом рейхспрезидент произвел его в генералы, он прямо раздулся от важности. Ведет себя так, будто за ним - вся армия! Это из-за него между армией и СА кошка пробежала. И что он говорит, мразь! "Штурмовые отряды больше не нужны, их надо распустить". Да как он смеет?! Это он мне - человеку, создавшему трехмиллионную штурмовую армию, в десять раз больше рейхсвера!.. Когда я возглавил СА, штурмовиков было всего десять тысяч. За каких-то два-три года я увеличил личный состав в триста раз!

КРУПП. Ну что вы, милейший Рем, разве может кто-нибудь согнать вас с вашего насеста? Для вас военная форма - как оперение для орла. Если эти перышки ощипать, вы ведь просто жить не сможете. Лучше всего орел смотрится в виде чучела.

РЕМ. Это верно, я солдат до мозга костей. В мундире мне спать удобней, чем в пижаме. Мундир сросся с моей шкурой. Я и мальчишкой мечтал только об одном - стать солдатом. Помню, когда десять лет назад увольнялся из армии, жизнь была не мила. Но теперь я очень хорошо понимаю: нельзя доверяться армии, лишенной революционного духа, армии идиотов, в которой и поныне всем заправляют эти пруссаки-генералы. Иначе мы проиграем и следующую войну!

КРУПП. Но ведь вы создали армию, о какой мечтали. Три миллиона солдат - сила.

РЕМ. Только силу эту держат на положении пасынков.

КРУПП. Не стоит расстраиваться. Все еще наладится.

РЕМ. Вы, господин Крупп, всю жизнь прожили в шелковой рубашечке. Разве можете вы понимать, какая это красивая, четкая штука - армия.

КРУПП. Нет, откуда же. Зато мое железо очень хорошо это понимает. Когда его плавят в моих огненных печах, оно мечтает о холодной казарме.

РЕМ. Армия - это рай для мужчины... Утреннее солнце просеивается сквозь листву, его лучи сияют медным блеском, и эта медь превращается в медь горна, трубящего побудку. В армии все мужчины - красавцы. Когда молодые парни выстраиваются на утреннюю поверку, солнце вспыхивает на их золотых волосах, а их голубые, острые как бритва глаза горят огнем разрушения, скопившимся за ночь. Мощная грудь, раздутая утренним ветром, полна святой гордости, как у молодого хищника. Сияет начищенное оружие, блестят сапоги. Сталь и кожа тоже проснулись, они полны новой жаждой. Парни, все как один, знают: только клятва погибнуть смертью героев может дать им красоту, богатство, хмель разрушения и высшее наслаждение. Среди дня солдаты благодаря маскировке сливаются с природой. Они превращаются в изрыгающие огонь деревья, в несущие смерть кусты. А вечером их, вечно покрытых грязью, потных, с грубоватой приветливостью встречает казарма. Разрушения, учиненные днем, ложатся на лица парней кровавым отсветом заката. Они чистят свое оружие и, вдыхая запах масла и кожи, сверяют впитавшуюся в их плоть варварскую поэзию с самоощущением сине-черной массы зверей и минералов, которые составляют основу нашего мира. Ласковый голос отбоя своими легкими медными пальцами натягивает на лица грубые солдатские одеяла, меланхолично обдувает сомкнутые длинные ресницы, приносит сон. Солдатская жизнь пробуждает в человеке все истинно мужское, все героическое. Она похожа на устрицу, в которой под скорлупой таится сладкое и сочное мясо. Такова же и сладость души солдата: решимость вместе жить и вместе погибнуть украшает внешнюю суровость солдата лучше любых галунов... Есть такой как бы закованный в панцирь жук - носорог называется, - так вот он питается только сладким соком растений.

КРУПП. А в чем, собственно, миссия ваших штурмовых отрядов?

РЕМ. Революция. Вечно обновляющаяся революция. СА - это своего рода судно-землечерпалка. Это мощный кран, который соскребает с морского дна всю грязь и углубляет его. И потом по фарватеру могут проходить большие океанские корабли.

КРУПП. Однако вместе с грязью ваша землечерпалка поднимает со дна и трупы.

РЕМ. А нередко и тех, кто еще жив. Господин Крупп, мы черпаем нашим мощным стальным ковшом всякую гнусь и мерзость - порок, загнивание, реакцию, безделье, интернационализм. И не прекратим работу до тех пор, пока не вычистим всю эту грязь до конца.

КРУПП. И делаете вы это для того, чтобы следом могли пройти большие корабли?

Пауза. Доносится рев толпы.

Во всяком случае, я понял одно. Для вас, Рем, самое важное - армия... Но ведь так же считает и Гитлер?

РЕМ. В дни боев, в Мюнхене, он был мне верным товарищем по оружию... Это ничего, что Адольф нынче заделался таким франтом. Он и теперь мой товарищ по оружию.

Резко поднимается, идет на балкон и вновь встает справа от Гитлера, спиной к залу.

ГИТЛЕР. ...Итак, господа, великая борьба германского народа вступила в новую стадию. Красная угроза искоренена, и наш бульдозер прорвался в ровную и просторную долину. На новом этапе первоочередной нашей задачей становится воспитание. Такое воспитание, которое позволит нам выковать германца, достойного новой великой Германии. Нам не нужна больше вся эта малокровная, пустословящая профессорская братия. Не нужны больше хилые, не способные держать винтовку, самовлюбленные, разражающиеся истеричными пацифистскими воплями импотенты-интеллигенты! Не нужны антинародные учителя, вбивающие детям в головы космополитические бредни, отрицающие и искажающие историю Родины! Немецкий учитель должен воспитывать наших юношей так, чтобы они росли мужественными и прекрасными, как бог Вотан, чтобы могли, оседлав белоснежного коня, взмыть на нем в самое небо. Верно я говорю?.. Каждый из вас, людей сознательных, должен стать таким учителем. Вы должны воспитывать те миллионы немцев, которые еще не стали преданными бойцами партии. В день, когда эта задача будет выполнена, национал-социалистическая революция обретет незыблемость скалы.

Во время этой речи Крупп опять сидит со скучающим видом. Подает знаки Штрассеру. Тот наконец подходит, и после слов Гитлера "незыблемость скалы" зрители слышат диалог Штрассера и Круппа.

ШТРАССЕР. У вас дело, господин Крупп?

КРУПП. Да нет. Просто странно видеть, как вы и Рем, кошка с собакой, столь идиллически, будто в прежние времена, стоите рядышком, справа и слева от Гитлера.

ШТРАССЕР. Мне и самому странно. Гитлер давно уж меня близко к себе не подпускает, а тут вдруг ни с того ни с сего вызвал. Приезжаю - а он, оказывается, и Рема пригласил. Так и косимся с ним исподлобья друг на друга. И еще эта вечная манера Гитлера: стой и жди, пока он закончит свои бесконечные словоизлияния, а дело - потом. Чувствую, что весь разговор о важном займет две-три минуты. Правда, о чем пойдет речь, - понятия не имею.

КРУПП. М-да, ситуация... Ну а все-таки, милейший, о чем, по-вашему, может быть разговор?

ШТРАССЕР. Надеюсь, о том, как наконец раз и навсегда покончить с реакционными капиталистическими акулами вроде вас.

КРУПП. Спасибо за лестный эпитет. Всякий, кто нуждается в моей помощи, считает своим долгом обзывать меня нехорошими словами. Какая спокойная жизнь настала два года назад. Мы помогли доктору Шахту, спасли партию нацистов от банкротства, выплатили ее долги, - впрочем, не столь уж значительные. Полагаю, сегодняшним своим положением партия в немалой степени обязана нам. Вас же, Штрассер, в деловых кругах называют "кумиром голодранцев". Разве можно экономику страны отдавать на растерзание субъекту, который только и умеет, что рабочих баламутить?

ШТРАССЕР. А вам, господин Крупп, не кажется, что вновь приближается мое время? Партия-то на волоске висит. Снова грядет тридцать второй год. Глядишь, судьба еще и сдаст мне козырную карту, нет?

КРУПП. Что ж, возможно, возможно. Я понимаю, куда вы клоните, так что не трудитесь продолжать. Круппы иногда умеют становиться глухими.

ШТРАССЕР. Когда я демобилизовался из армии, то стал аптекарем и женился. Тогда-то и сформировалась моя идеология, и ничуть с тех пор не изменилась. Позиция у меня всегда одна и та же - все дело в том, удобна она в данный момент Гитлеру или нет. Вы, господин Крупп, оружейник, а я - аптекарь. Конъюнктура - штука непостоянная. Есть время дырявить людям брюхо пулями, и есть время спасать людям жизнь. Лекарство, которым я торгую, действует безотказно, вылечивает даже обреченных. Ну, есть, конечно, и побочные эффекты - отрицать не стану. Увы, придется вам, ради идеи национал-социализма, ради страны, расстаться с вашими заводами и землями. Оденем вас, господин Крупп, в спецовочку - боюсь только, видок в ней у вас будет так себе - и научим токарничать. Даже перекур у вас будет - подымить дорогой сигарой.

КРУПП. Партийные бонзы, значит, будут на "мерседесах" по виллам раскатывать, а бедный Крупп - гнуться у токарного станка?

ШТРАССЕР. Именно, господин КРУПП. Это-то больше всего и нужно Германии. Жаль только, Гитлер со мной не соглашается. Германия ждет от нас бескорыстного служения и решительных действий, а не болтовни. И такие люди, как вы, должны подать пример: вернуть стране военные барыши, распахнуть для народа свои закрома, забыть об охотничьих угодьях и прочих английских штучках, а вместо шампанского пить молоко с добрых немецких пастбищ.

КРУПП. Молоко?! Да я от него заболею.

ШТРАССЕР. Помнится, и Рем говорил нечто подобное. Уж не мальчик, казалось бы, а все в солдатики играет... "Хочу вырастить таких парней, которые утоляют жажду только вином". Какое будущее ждет Германию с такими парнями? Рем у нас эталон мужественности - пьет как лошадь.

КРУПП. А вы - любитель молока, да? Социалист, ратующий за крепкое, здоровое завтра? За молочно-белое будущее? Нет уж, слуга покорный, по мне лучше умереть.

ГИТЛЕР. ...взявшись за руки, вперед, в светлое будущее! Я поведу вас за собой! Я - ваш вождь, ваш впередсмотрящий. Я смету все преграды на вашем пути, обезврежу все минные поля, мерная поступь вперед нашего могучего марша не будет нарушена ничем - я гарантирую это! Слава Германии! Слава Германии!

Штрассер уже на балконе, слева от Гитлера. Толпа скандирует: "Хайль Гитлер!" Крупп неохотно поднимается на ноги. Гитлер поворачивается лицом к залу. Он возбужден, вытирает пот с лица платком.

КРУПП (идет ему навстречу, протягивая руку). Браво, браво. Это была отличная речь, Адольф.

ГИТЛЕР. Как реакция слушателей?

КРУПП. Большего экстаза просто не бывает.

ГИТЛЕР. Вы оттого так говорите, что не видели толпы. (Рему.) Твое мнение, Эрнст?

РЕМ. По-моему, отличная реакция.

ГИТЛЕР. А ты видел там, в восточной части площади, под фонарем, женщину в желтой юбке? В самом важном месте моей речи она резко повернулась спиной и пошла прочь. Она нарочно надела яркую юбку, чтоб я ее заметил, нарочно встала на виду и ушла - демонстративно ушла! Еврейка. Я просто уверен...

Гитлер и Крупп садятся в кресла. Рем и Штрассер стоят чуть поодаль.

Чем дольше живу здесь, тем меньше нравится мне эта резиденция - мрачное, угрюмое здание. А я так рвался сюда, хотел, чтобы здесь был мой дом - самому не верится... Впрочем, к делу. Спасибо, господин Крупп, что пришли. Как видите, я вызвал двух своих старых товарищей. Переговорю с ними, а потом мы, не спеша, с вами побеседуем. А пока отдохните немного, посидите в приемной, хорошо?

КРУПП. Как прикажете, господин канцлер. Но не забывайте, пожалуйста, что человек я старый и что время мое ограниченно.

Встает и оценивающе смотрит на Рема и Штрассера.

ГИТЛЕР. Эрнст, ты - первый.

Круп и Штрассер выходят. Рем с радостным видом подходит к Гитлеру и жмет ему руку.

РЕМ. Как я рад, Адольф. Это была мощная, красивая речь. Ты - настоящий художник.

ГИТЛЕР. Ты хочешь сказать: художник, но не солдат?

РЕМ. И это тоже. Господь Бог назначил каждому свою роль: Адольф - художник, Эрнст - солдат.

ГИТЛЕР. Как дух твоих парней?

РЕМ. Их дух зависит от тебя, Адольф.

ГИТЛЕР. Об этом после. Из-за всех этих заседаний давно не было времени толком поговорить с тобой. Но, я вижу, ты все так же бодр, молод, энергичен. Тебя что, как Вотана, поят священным медом? Хорошо, что ты пришел. Знаешь, так захотелось послать к черту все эти государственные дела и просто поговорить со старым, добрым другом о минувших днях.

РЕМ. О двадцатых, да? Десять лет прошло... Легендарная эпоха, эпоха борьбы.

ГИТЛЕР. Когда я в первый раз встретился с тобой - в Мюнхене, помнишь? - я почувствовал сразу: это - товарищ. Господин капитан Эрнст Рем из штаба Мюнхенского военного округа... Помню, я вытянулся по стойке "смирно" и отсалютовал. (Отдает честь.)

РЕМ (весело улыбаясь). "Ефрейтор Гитлер, я объясню вам, как важна поддержка военных для создания партии, как необходима армейская дисциплина для партийной организации, как полезно знание стратегии для партийной политики. Отныне моя жизнь и моя судьба принадлежат вам"... Этак поклялся я тогда самому себе. И клятву исполнил. Я привлек на твою сторону военных, на деньги из секретного армейского фонда купил для тебя газету. Я собирал добровольцев и резервистов, учил тебя азбуке военных наук, я шел с тобой плечом к плечу через все бури той эпохи обмана и предательства.

ГИТЛЕР. Ты, Эрнст, всегда был храбрецом.

РЕМ. Иногда, правда, нас заносило.

ГИТЛЕР. И сейчас заносит.

РЕМ (делая вид, что не расслышал). А как здорово мои штурмовики всыпали красным на митинге в "Хофбройхаузе" в ноябре двадцать первого! Расписали мы их бледные хари под цвет их знамени.

ГИТЛЕР. А помнишь историю с сапогом? Крысу Адорста помнишь?

РЕМ. С сапогом? Еще бы! Еле ноги унесли после очередной передряги. Смотрю на себя - вроде цел. Сам-то цел, а сапог смертельно ранен на поле брани!

ГИТЛЕР. Ну да - носок прострелен, и подметка разевает пасть.

РЕМ. Я хотел к сапожнику бежать, а ты говоришь: "Нет, постой".

ГИТЛЕР. Я сразу понял: героический сапог командира штурмовиков - это же памятник славной борьбы, он еще пригодится поднимать дух бойцов. Ты себе купил новые сапоги, а я твой старый, простреленный, отполировал как следует и поставил в наш штаб, на полку.

РЕМ. А потом какая-то сволочь сунула в сапог кусок сыра.

ГИТЛЕР. Жалко не нашли кто. Какой-нибудь еврей.

РЕМ. Ага, сунул в сапог сыр! Как-то раз, ночью, захожу я в штаб, вдруг слышу - кругом тишина, а откуда-то: хруп-хруп, хруп-хруп. Смотрю - из дыры в сапоге крысиная морда высовывается.

ГИТЛЕР. Ты рассвирепел, хотел ее немедленно прикончить.

РЕМ. А ты опять: "Нет, постой".

ГИТЛЕР. Кто подложил сыр - вопрос особый. Но мужественная крыса, с риском для жизни пробравшаяся в твой исторический сапог, показалась мне хорошим предзнаменованием, предвестницей удачи.

РЕМ. И с тех пор ты велел каждый вечер подкладывать в сапог по кусочку сыра.

ГИТЛЕР. Крыса мало-помалу привыкла. Помнишь, сидим мы с тобой вдвоем, беседуем ночь напролет, а она вылезает, бесстрашно подбирается поближе и сидит, смотрит. Я решил, что пора дать ей имя.

РЕМ. Я как-то прихожу, а у нее на шее зеленая ленточка. На ленточке написано: "Эрнст". Разозлился - страшное дело. (Оба хохочут.) Но виду не подал. А на следующий день приходишь ты в штаб...

ГИТЛЕР. Пришла моя очередь беситься. У крысы на шее красная ленточка и написано: "Адольф". (Хохочут.) Скандал, драка! Десять лет... да, каких-то десять лет назад мы были еще достаточно молоды, чтобы устраивать казарменные розыгрыши и драться... Ну, мне с тобой было, конечно, не справиться. И я предложил компромисс. С тех пор крыса носила белую ленточку, на которой красовалась надпись: "Адорст". Из Адольфа и Эрнста получилась крыса по имени Адорст.

РЕМ. Да-а, крыса Адорст... До такого и братья Гримм не додумались.

ГИТЛЕР. Занятная была крысенция.

РЕМ. А куда она потом-то делась?

ГИТЛЕР. Исчезла куда-то.

РЕМ. Наверно, сдохла.

ГИТЛЕР. Скорее всего. (Поет.)
Вместе погибнуть...

РЕМ (подхватывает).
...вместе сражаться
Взявшим винтовки на этом пути.
В битве кровавой пусть загорятся
Алые маки на нашей груди...
Мы часто пели тогда эту песню. Сильная была песня. Музыка и слова Адольфа Гитлера. Почему ты теперь не позволяешь партийцам ее петь?

ГИТЛЕР. Не валяй дурака. Студентом, в Вене, я и оперу пробовал писать, мало ли что.

РЕМ. "Кузнец Виланд". Так она называлась, да? А куда ты дел партитуру?

ГИТЛЕР. Весной я часто ходил гулять в Венский лес один. Как-то раз дошел даже до перевала Зоммеринг. И бросил нотные листы с кручи - их развеял ветер. Альпийские долины были еще покрыты снегом, и моя музыка медленно кружилась, падая вниз. Листки, упавшие на снег, терялись на белом. Зато те, что попали на первые весенние проталины, казались сверху эдельвейсами... Эх, Эрнст, по-настоящему мне следовало бы посвятить свою жизнь искусству.

РЕМ. Превосходно! Адольф - человек искусства, Эрнст - человек военный. Возьмемся за руки - и вперед.

ГИТЛЕР. Ты полагаешь, такое возможно и сейчас?

РЕМ. Конечно, возможно.

ГИТЛЕР. Ну-ну... Да, жаль, что я оставил искусство. Подобно великому Вагнеру, я крепко держал бы кастрюлю этого мира за ручки, имя которым Смерть и Тщета. Я бы вываливал страсти представителей людского рода на сковороду и, как опытный повар, поджаривал бы их на вечном пламени великана Сурта. Это занятие куда более приятное, да и славу бы я приобрел куда более лестного свойства. А то стал канцлером и слышу, как по углам шепчутся: "Происхождения самого низкого, и образования, образования - практически никакого!.." Я хочу, чтобы ты, Эрнст, вспомнил, чему ты учил меня, что вдалбливал в мою голову, когда был капитаном?

РЕМ. Что?

ГИТЛЕР. Ты же сам только что сказал: "Как важна поддержка военных для создания партии". Вот чему ты меня научил.

РЕМ. Ну и что?

ГИТЛЕР. Вот и воскреси в памяти свой собственный урок.

РЕМ. Теперь дела обстоят иначе.

ГИТЛЕР. Нет, законы политики всегда неизменны.

РЕМ. Ладно, давай начистоту. Конечно, ты прав: поддержка военных необходима, была необходима тогда, необходима она и сейчас. Но в те годы ты стремился обрести ее в интересах партии, а теперь она тебе нужна для самого себя. Ты хочешь стать рейхспрезидентом. Гинденбург на ладан дышит, ему и до осени не дотянуть.

ГИТЛЕР. Не говори так, Эрнст. Это слова политического врага. Товарищи говорят между собой другим языком.

РЕМ. Хорошо, давай другим. Пускай ты станешь преемником фельдмаршала Гинденбурга. Я - за. Я помогу тебе в этом всем, чем смогу. За тобой стоит новая армия - три миллиона штурмовиков.

ГИТЛЕР. Вот я и...

РЕМ. Не перебивай. Но я не хочу, чтобы ты стал преемником коррупции и реакции. Я не хочу, чтобы ты стал рейхспрезидентом, торгуя идеей, чтобы ты предал нашу Новую Германию, созданную нами с таким трудом! Не хочу, чтобы ты опирался на всю эту свору - на капиталистов, юнкеров, дряхлых консерваторов и дряхлых генералов, на бездарных снобов-аристократов, задиравших передо мною носы в офицерском клубе, на прусских вояк - белоподкладочников, которым нет дела до революции и народа, на жирных лавочников, которые с утра уже рыгают пивом и жареной картошкой, на чиновников с наманикюренными ноготками! Таким путем идти ты не должен. Я сдохну, но не допущу этого!

ГИТЛЕР. Эрнст!

РЕМ. Нет, ты слушай! Я хочу, хочу, чтобы ты был рейхспрезидентом. От всего сердца хочу. Но сначала давай вместе сметем весь мусор с этой прогнившей земли. Что такое эта твоя военщина? Они грозны только на словах - пустые чучела, одетые в мундиры и сверкающие позументами. В Германии есть только одна армия - революционная. Это мои отряды СА, три миллиона бойцов... Ты только послушай, Адольф! Когда закончится великая чистка, мы застелим белоснежным ковром всю главную площадь Берлина и на ней провозгласим тебя рейхспрезидентом. Не забывай - революция еще не окончена. Будет новая революция, и после нее Германия возродится по-настоящему. Знамя со свастикой, раздуваемое свежим ветром, будет реять над юной, возрожденной страной Вотана, которая скинет с себя гниль и нечисть. Это будет страна ясноглазых, прекрасных, мужественных воинов, крепко взявшихся за руки - могучие, словно ветви дуба. И вождем этого государства будешь ты, Адольф. Вот какая ослепительная судьба уготована тебе. Ради этого я не пожалею и жизни.

ГИТЛЕР. Благодарю, Эрнст. Я тебя понимаю. И не сомневаюсь в твоей искренности.

РЕМ. Не связывайся с армейскими.

ГИТЛЕР. Ты хочешь сказать, что если ты из армии ушел, то это уже не армия?

РЕМ. Именно. У тебя есть армия штурмовиков.

ГИТЛЕР. Но армия все-таки продолжает существовать. Ведь ты не станешь этого отрицать?

РЕМ. В этой армии я разочаровался.

ГИТЛЕР. Разочаровался ты в ней или нет, она все равно существует. И ничего тут не поделаешь.

РЕМ. Ну, если можно называть армией армию, лишенную революционного духа...

ГИТЛЕР. Раз оружием бряцает, - значит, армия.

РЕМ. Не забывай, Адольф, это я научил тебя всему, что ты знаешь об армии.

ГИТЛЕР. Ладно, ладно, Эрнст, не заводись. Надеюсь, ты тоже не забыл, сколько я сделал для твоих штурмовых отрядов - и как друг, и как боевой соратник. Ты сам все развалил... Нет уж, теперь ты послушай. С самого начала ты мечтал влить СА в армию, превратить штурмовиков в ядро рейхсвера. Ты верил: впервые в истории у Германии будет народная, революционная армия. Так?

РЕМ. Да, так. Но замшелые генералы...

ГИТЛЕР. Брось, у тебя тоже ошибок хватало. Что вытворяют твои штурмовики уже второй год? И нечего удивляться, что военные от вас нос воротят. Кто устраивает в подвалах и гаражах тайные штаб-квартиры? Кто занимается похищениями, пытками, берет выкуп за заложников? Я слышал, что один из твоих молодцов арестовал соперника в любовных шашнях, привязал его в подвале к столбу и изрезал на куски!

РЕМ. Это все мелочи, болезнь роста. Молодым парням понравилось играть в гестапо. Я сейчас натянул поводья, и с подобными делами покончено.

ГИТЛЕР. Хорошо, болезнь роста. Но скажи мне, Эрнст, - только давай уж начистоту, - разве твои СА не огромная ностальгическая химера?

РЕМ. То есть как?

ГИТЛЕР. Три миллиона бойцов - это мощная политическая организация, тут спору нет. Но разве ты не видишь, что занимаются эти три миллиона одной только игрой в солдатики, столь милой их сердцам? Ты тоскуешь по старым, добрым армейским традициям - это я могу понять. Но зачем ты отравляешь своей ностальгией этакую прорву молодых парней? Штурмовики грезят не о будущей войне, а о прошедшей. Та война проиграна, а все ваши затеи - просто попытка оживить воспоминания о славном фронтовом товариществе, о развеселых и бесшабашных ночах во время отдыха в тылу. Эти ваши допотопные боевые учения, эти дурацкие парады в мундирах, со знаменами. А потом непременно в пивную, и чтоб все стекла в ней - вдребезги. Орать дурными голосами боевой гимн, устраивать потасовки. А под занавес специально назначенные дежурные подберут сомлевших бойцов. В уставе, что ли, у вас записано - куролесить всю ночь, пока фонари на улицах не погаснут? Слишком много от твоих парней шума - порядочным гражданам они вот как надоели. Как завидят поблизости штурмовиков, сразу дочерей прячут подальше.

РЕМ (насупившись). Нельзя обо всей организации судить по нескольким шалопаям.

ГИТЛЕР. Ладно, оставим и это. Давай о тебе самом. Ты же сам как будто специально настраиваешь общество против СА! Сколько раз защищал я твоих штурмовиков перед военными, перед Герингом, который представляет интересы армии. Я сделал тебя членом кабинета, в феврале я провел закон, согласно которому штурмовики, получившие увечье в политических схватках, приравниваются по пенсионным льготам к инвалидам Великой войны. Ты видел, чего мне это стоило, ты же все время был рядом! И что же? Сразу после этого ты выкинул номер. Самый что ни на есть идиотский поступок, да еще в самый неподходящий - в политическом смысле - момент! Ты предлагаешь на заседании кабинета законопроект: провести реорганизацию рейхсвера, взяв за основу СА, а для управления вооруженными силами, включая все иррегулярные формирования, учредить пост специального министра. Кресло министра, разумеется, должен занять ты. В результате военный министр фон Бломберг сделался твоим заклятым врагом, а вся армейская верхушка переполошилась. Я немедленно провалил этот твой "законопроект", но было уже поздно. Армия теперь тебя ненавидит. И это целиком и полностью дело твоих рук. Генералы поняли: этот человек не успокоится, пока не одолеет их и не устроит новую революцию.

РЕМ. Смотри-ка, не такие уж они, выходит, кретины.

ГИТЛЕР. Это не шутки, Эрнст. Дело принимает скверный оборот. Я получил от генерала фон Бломберга ультиматум. Считай, что это - мнение всего генералитета, вопль прусской армейской традиции. На, читай. (Достает из кармана лист и протягивает Рему.)

РЕМ (читает). "Его превосходительству господину рейхсканцлеру Адольфу Гитлеру надлежит ответить, способен ли он незамедлительно разрешить нынешний политический кризис собственными средствами или же предпочтительнее просить рейхспрезидента ввести в стране чрезвычайное положение с передачей функций управления командованию рейхсвера..."

ГИТЛЕР. То есть выбирай, мол, сам.

РЕМ. Выбирай сам?

ГИТЛЕР. Да. Причем "незамедлительно"...

РЕМ. Это же открытое запугивание! Шантаж! Да у них на такое...

ГИТЛЕР. Пороху не хватит, хочешь ты сказать? Я бы тоже желал на это надеяться. Но не знаю, как насчет пороху, зато уж исконного прусского гонора у них предостаточно. Раз они зашли так далеко, то не отступят.

Продолжительная пауза.

РЕМ (порывисто встает и обнимает Гитлера за плечи). Адольф, надо решаться. Для нас, для партии наступает звездный час. Никаких компромиссов! Иначе наше движение, ради которого мы поставили на карту свои жизни, навсегда запятнает себя грязью... Адольф, давай вернемся к нулевой отметке, давай начнем все заново! Я буду рядом с тобой. Ты же знаешь, Адольф, я всегда с тобой!

ГИТЛЕР (ошарашенно). Да-да, ты всегда со мной...

РЕМ (рывком поднимает Гитлера из кресла и тащит за собой по сцене). Нужно устроить новую революцию. Воскресить молодой мюнхенский задор. Иначе нас не простят души павших боевых товарищей. Народ пойдет за нами. Молодежь - наша. Жалкие угрозы этого старья лопнут, как мыльный пузырь, - в одночасье! И не забывай, Адольф, в Германии шесть миллионов безработных. Их недовольство, их обида - тоже наш капитал. (Тянет Гитлера на балкон.) Взгляни! Взгляни же! Вон на тех скамейках, и на тех, и еще на тех сидят молодые мужчины с унылым и скучающим видом. Такими когда-то были и мы с тобой. Прямо с фронта судьба швырнула нас в пасть голода и инфляции. Мы-то с тобой знаем, какое это мощное топливо - молодость, нищета, безнадежность. Давай снова подпалим этот жалкий хворост! Знаешь, какой полыхнет огонь! На всю Германию. И он станет всепожирающим огнем Сурта.

ГИТЛЕР (отворачиваясь от балкона, пятится в глубь сцены). Нет, Эрнст, не заманивай меня. Не надо. Не искушай вновь испить этого сладкого, жгучего вина.

РЕМ. Все в твоих руках, Адольф.

ГИТЛЕР (наконец высвобождается из объятий Рема и садится в кресло спиной к собеседнику. Говорит, не глядя на него). Ты кое-что забыл, Эрнст. Один очень важный урок, который забывать не следовало бы. Делать армию своим врагом нельзя. Ты помнишь двадцать третий год? Как я уламывал генерала фон Лоссова, а он так и не выдал нам оружия? И заявил: если мы начнем затевать беспорядки, армия и полиция откроют по нам огонь. А мы уже объявили сбор и мобилизовали двадцать тысяч штурмовиков. Помнишь, как мы стояли и смотрели на марширующие через центр города колонны красных, а поделать ничего не могли? Даже те ружья, которые тебе удалось захватить в казармах, после приказа генерала мы были вынуждены вернуть. Мы сдались, Эрнст.

Рем молчит.

Поразмысли над этим сегодня ночью, Эрнст. И я тоже поразмыслю. Встретимся за завтраком, и я расскажу тебе, к каким выводам пришел... Эй, там в приемной ждет Штрассер. Пусть войдет.

Рем выходит. Гитлер погружен в раздумья. Появляется Шрассер.

ШТРАССЕР. Господин рейхсканцлер...

ГИТЛЕР. А-а, давно не виделись, давно. Прошу сюда.

ШТРАССЕР. Как прикажете.

ГИТЛЕР. Спасибо, что пришли. Вспомним нашу старую дружбу. У отшельников времени для раздумий много, поделитесь-ка со мной светлыми идеями.

ШТРАССЕР. Господину рейхсканцлеру прекрасно известно, что новым идеям у меня взяться неоткуда. Я - как попугай, все талдычу про одно и то же. Про идеи, от которых ничего не осталось.

ГИТЛЕР. Так-таки ничего?

ШТРАССЕР. Абсолютно. Куда подевалась программа партии? Где идеи борьбы с капитализмом, упразднения Пруссии, замены рейхстага самостоятельным форумом фашистского движения? Все осталось по-старому.

ГИТЛЕР. Так. И что?

ШТРАССЕР. Ничего. Просто констатирую - все осталось, как было раньше. По-прежнему плачут дети рабочих. Ничего не изменилось.

ГИТЛЕР. И есть какой-нибудь конкретный план, как все исправить?

ШТРАССЕР. План? Нет, плана нет. Но есть Идея. Во всяком случае, у меня.

ГИТЛЕР. И каковы же пути осуществления Идеи?

ШТРАССЕР. Меня сюда что, экзамен сдавать пригласили? Я уже не в том возрасте.

ГИТЛЕР. Дело в том, что стоящие за вами профсоюзы тоже придерживаются Идеи, не так ли? Доктору Шмидту, министру экономики, приходится с вами несладко. Жалуется на вас, говорит, что левая фракция нашей партии ничем не отличается от красных.

ШТРАССЕР. Но армия, кажется, так не считает.

ГИТЛЕР. Вы уверены? Под "армией" вы, очевидно, имеете в виду старого дурака фон Шлейхера?

ШТРАССЕР. Не только его. Я имею в виду армию как таковую.

ГИТЛЕР. Надо же, как вы осведомлены о настроениях в армии.

ШТРАССЕР. Армия - клинок обоюдоострый. Как знать, может быть, именно ей суждено осуществить преданную забвению программу партии.

ГИТЛЕР. Штрассер, дружище, в ваших словах мне слышится зубовный скрежет. К чему это?

ШТРАССЕР. Что поделаешь - страстная убежденность не выбирает выражений.

ГИТЛЕР. Вот как? Так вас одолевают страсти?

ШТРАССЕР. О да.

ГИТЛЕР. Так-так. Разузнали что-нибудь интересное?

ШТРАССЕР. Кое-что. Например, об ультиматуме министра обороны Бломберга...

ГИТЛЕР (пытаясь скрыть удивление). У вас отличные осведомители.

ШТРАССЕР. Если будет введено чрезвычайное положение...

ГИТЛЕР. Ну, этого я не допущу.

ШТРАССЕР. А если придется? Как вы думаете, к кому обратится армия за политической поддержкой? К полутрупу рейхспрезиденту? Или, может быть, к вам, господин рейхсканцлер?

ГИТЛЕР. Откровенно говоря, думаю, что не к нему и не ко мне.

ШТРАССЕР. А что, если она обратится ко мне?

ГИТЛЕР. Самообольщение.

ШТРАССЕР. Возможно. И все-таки я бы на вашем месте подстраховался на случай такого казуса и кое-что предпринял.

ГИТЛЕР. Что же?

ШТРАССЕР. Это уж вы сами соображайте. Если, конечно, хотите при поддержке армии стать рейхспрезидентом.

ГИТЛЕР. Вы хотите сказать, что можете этому помешать?

ШТРАССЕР. Ну, этого я не говорил.

ГИТЛЕР. Надо же, как я ошибался. Я считал вас человеком цельным. А оказывается, социалист при случае может и с генералами сторговаться, а?

ШТРАССЕР. Это уж домысливайте сами. Ясно одно, если так пойдет дальше, партия расколется и погибнет. Надо немедленно что-то делать.

ГИТЛЕР. Что?

ШТРАССЕР. Воскресить дух партийной программы. Встать на сторону рабочих, строить национал-социализм.

ГИТЛЕР. Мы тратим время впустую.

ШТРАССЕР. Что же, так или иначе решать господину рейхсканцлеру.

ГИТЛЕР. Хорошо. Спасибо за совет.

ШТРАССЕР. Что вы, что вы. Не за что.

ГИТЛЕР. Жду вас на завтрак. Я постараюсь до того времени что-нибудь придумать и сообщу вам о своем решении.

ШТРАССЕР. Отлично. Значит, до завтра.

Штрассер уходит. Гитлер в одиночестве раздраженно прогуливается по сцене. Выходит на балкон и останавливается, повернувшись к зрителям спиной. Появляется Крупп.

КРУПП. Уже освободились?

ГИТЛЕР. А-а, господин Крупп.

КРУПП. Что, дождь пошел?

ГИТЛЕР. Заморосило. Поразительно - всякий раз после моей речи обязательно идет дождь.

КРУПП. Надо полагать, ваши речи способствуют сгущению туч.

ГИТЛЕР. Как только мостовая на площади почернела от дождя, все скамейки разом опустели. На редкость вульгарное зрелище - опустевшая площадь. Ни души. А ведь совсем недавно тут было целое море голов - крики, аплодисменты. Площадь после митинга напоминает оцепенение эпилептика после припадка... Везде, куда ни глянь, люди причиняют друг другу зло, ранят один другого. В ткани, из которой соткана любая власть, есть швы, через которые лезут вши. Скажите мне, Крупп, бывает ли власть без швов, неуязвимая власть, подобная белому рыцарскому плащу?

КРУПП. Если и не было - закажите. Вам сошьют.

ГИТЛЕР. И вы согласны стать моим портным?

КРУПП. Надо бы сначала мерку снять.

Отступает на шаг и, подняв трость, делает вид, что снимает мерку.

ГИТЛЕР. Ну и как?

КРУПП. Увы, на глаз не получается.

ГИТЛЕР. Квалификации не хватает?

КРУПП. Уж больно деликатная у портного профессия, Адольф. Если не уверен, что заказ оплатят, работа не идет. Хочется сшить столько всяких чудесных вещей, но без точной мерки разве получишь истинное творческое наслаждение? Да и потом, сшитое платье должно ведь прийтись заказчику впору. Чтобы он чувствовал себя в нем легко, свободно, чтоб нигде не жало, не тянуло. Вот как шить-то нужно... Никогда себе не прощу, если одежда выйдет тесной. Не смирительную же рубашку для сумасшедшего шить - сами понимаете.

ГИТЛЕР. Если я и сумасшедший...

КРУПП (слегка коснувшись его плеча). Сомнения в здравости собственного рассудка посещают и меня! Бывают такие моменты, когда лучше сказать: "Я - сумасшедший" - иначе невозможно вынести и понять самого себя...

ГИТЛЕР. А что потом?

КРУПП. А потом надо сказать себе: "Это они все сумасшедшие, а я нормальный".

ГИТЛЕР. Кажется, я переживаю именно такой момент. А если вспомнить, что я глава правительства...

КРУПП. Странная вещь - перед дождем у меня всегда приступ ревматизма, а сегодня почему-то не было.

ГИТЛЕР. Господин Крупп, я хочу заказать смирительную рубаху. Сшейте мне ее так, чтобы руки у меня были скручены и я не мог никого ранить. Но уж зато чтобы и меня никто не мог достать.

КРУПП (покачивая головой, идет прочь). Нет-нет, Адольф. Еще рано, рано, рано...

ЗАНАВЕС