Смерть как завершающий штрих жизни

Истории человечества известно не слишком много случаев единства мировоззрения и образа действий человека. При всём изобилии публично декларируемых многими энтузиастами твёрдых убеждений (порой - весьма экстравагантных), беспристрастный наблюдатель (каковым, вероятно, можно считать одного лишь Господа Бога) во все времена имел возможность убедиться в прискорбном дефиците соответствия красивым и вдохновенным словам - реальной жизни авторов этих слов. Причины этого явления кроются, по всей видимости, в самой природе человека,- двойственность и внутренняя противоречивость которой обусловлены непрерывным конфликтом человеческой души (психики - для материалистов), стремящейся к некоторому субъективному идеалу, готовой (в теории) ради него поступиться личным благополучием (вплоть до жертвы жизнью), и врождённых животных инстинктов, обеспечивающих максимальное приспособление к внешним обстоятельствам и выживание - отнюдь не в идеальном мире (порой - выживание ценой неблагополучия своих ближних).

Стремление к идеалу и жертвенность представляют из себя качества, предполагающие целенаправленное саморазвитие личности (возможное и успешное, к тому же, лишь при наличии предварительной базы соответствующего воспитательного воздействия извне),- инстинкты же (важнейший из которых - инстинкт самосохранения) в качестве постоянно действующего фактора начинают руководить поведением человека практически с самого рождения (задолго до формирования воли, разума и нравственности - необходимых составляющих личности),- именно поэтому мало кому удаётся привести свою жизнь в соответствие с собственными принципами. И, казалось бы, Homo Sapiens, продвинувшийся в изучении собственной природы до уровня осознания неспособности среднестатистического человека переступить через страх лишений, боли и смерти, должен бы ухватиться за философское обоснование собственной "слабости" и с облегчением принять врождённый гедонизм "в сердце своём"…

Однако, этого не происходит. Вернее,- происходит, да не со всеми. Испокон веков доходят до нас, среднестатистических, сведения о людях, принёсших себя в жертву. И с непонятной ревностью, тайной радостью и завистливым благоговением следим мы за их подвигами. Этот сложный букет чувств, испытываемых "свидетелями" самопожертвования, является, на мой взгляд, ничуть не менее существенным доводом в пользу божественного происхождения человеческой души, чем знаменитое доказательство Канта (существование такого "бессмысленного" качества, как совесть). Это похоже на вековечную мечту человечества научиться летать,- воспарить над своей низменной, приземлённой природой… Мечта живёт в сердце каждого,- вспомните манеру некоторых молодых людей допытываться у сделавшего резкое заявление оппонента: "А за слова ответишь?!" - свидетельство тайной надежды на то, что у кого-нибудь действительно достанет на это смелости и силы духа…

Угадывая в подвижниках гордость всей породы, человечество испытывает потребность в увековечивании памяти о самых примечательных из этих представителей своего вида. В частности, возникновение практически каждой из мировых монотеистических религий явилось результатом и отражением деятельности какого-либо пророка (разновидность подвижника). К сожалению, те, что формируют в себе определённое религиозное сознание, опирающееся на сопереживание чужой жертве,- как правило, сами остаются при этом людьми, вполне ординарными. Чем больше самоограничения и жертвенности ожидает от людей пророк, тем меньше шансов на то, что люди примут его учение во всей полноте. К примеру, лишь у ничтожно малой части христиан (апостолов, святых и - поныне - миссионеров) хватило силы духа на то, чтобы, по завету Христову, испытывая неудобства и подвергаясь опасностям, нести Его учение в массы,- остальные ограничиваются пассивной верой, не обязывающей ни к каким особенным жертвам и лишениям). О, нет,- они (остальные) не считают себя ренегатами,- они всего лишь… люди. А человек, как известно, - слаб. К тому же, релятивистское восприятие долга удобно тем, что "выручает" человеческую плоть не только в отношениях с религией…

Думаю, многим известен подвиг польского писателя и педагога Януша Корчака,- который, сам не будучи евреем, последовал за своими воспитанниками в газовую камеру, мотивируя это тем, что не может оставить их в трудную минуту. Трудно представить себе человека, которого не восхищал бы этот поступок. Однако, не стоит рассчитывать на то, что, оказавшись в подобной ситуации, каждый из нас сумеет поступить так же. А ведь здесь мы имеем дело, без сомнения, с одним из самых гуманистических мотивов самопожертвования,- своей высокой этической целесообразностью помогающим герою не дрогнуть в последний миг…

Насколько же непостижимо большей силой духа должен обладать человек, решивший швырнуть свою жизнь в пропасть смерти "ради красного словца", ради самой смерти,- и устроивший из своей гибели артефакт! Ведь ему не приходится рассчитывать даже на простое понимание со стороны людей!.. Но именно так поступил Юкио Мисима (1935-1970 гг.),- японский писатель, драматург, эссеист,- на протяжении всего своего блистательного творческого пути шокировавший общественность (и не только японскую) своими произведениями-провокациями.

Мысль Мисимы о неразрывной связи Прекрасного и Смерти находит своё отражение почти во всех произведениях этого прославленного мастера эпатажа. Мисима постепенно подводит своих читателей к мысли о глубокой философской обоснованности присутствия смерти в структуре мироздания, в его индивидуальном человеческом отображении,- как последнего, завершающего штриха жизни.

Для начала от читателя просто требуется понять, что к фактору смерти стоит привыкнуть. Вот цитата из новеллы "Смерть в середине лета", описывающей переживания женщины, по нелепой случайности потерявшей сразу двоих детей: "Трагедия посверкивала откуда-то из-за горизонта, как фонарь дальнего маяка. (…) Уже не удар судьбы, а полезный урок; не конкретный факт, а абстрактная метафора. Далёкий луч перестал быть собственностью семьи Икупа, он теперь в равной степени принадлежал всем… (…) Луч давал людям урок - простой, понятный и давно известный…
"Не менее простой и понятный урок смерти Мисима даёт людям в новелле "Патриотизм", скрупулёзно,- хочется сказать, любовно,- описывая добровольный уход из жизни поручика императорской гвардии и его любящей жены. Подробности методичного приготовления к смерти с непривычки воспринимаются как нечто отталкивающее,- автор гипнотизирует читателей демонстративной обыденностью происходящего,- словно предлагает им не робеть, а лучше попробовать самим,- чтобы убедиться: ничего страшного.

Тем не менее, со временем писатель приходит к мысли о необходимости высказаться на эту тему со всей определённостью. В своём позднем эссе "Солнце и сталь" он так обращается к читателю: "В последнее время я стал чувствовать, как во мне накапливается нечто такое, чему не даёт выхода объективистский вид искусства, именуемый художественной литературой. (…) …поэтому я долго искал подходящий жанр и в конце концов изобрёл некую трудноопределимую разновидность исповедальной прозы пополам с критической эссеистикой. Назовём моё изобретение "критической исповедью". (…) С вами будет говорить, так сказать, "сухой остаток", образовавшийся после того, как слова сказаны."
В самом деле,- за свою жизнь Мисима (настоящее имя - Кимитакэ Хираока) успел сказать очень много. Но разве "Солнце и сталь" - это первое произведение, написанное им в жанре "критической исповеди"?!.. Вспомним хотя бы два его самых известных романа - "Золотой храм" и "Исповедь маски", созданные ещё в юности. Что иное представляет собой каждый из них, как не исповедь,- причём, безусловно критическую - по отношению и к себе, и к окружающему миру!.. Однако, отличие есть: для исповедальности в раннем творчестве писателя характерен мотив комплексов неполноценности и вины за свою неполноценность перед прекрасным в своей "завершённости" миром. В роли символа самодостаточного мира вполне может выступать тот самый киотоский храм Кинкакудзи, описанный в первом из упомянутых романов… Да, в финале "Золотого храма" его главный герой, Мидзогути, являющийся выразителем этических и эстетических взглядов автора, воплощает в жизнь свою святотаственную мечту уничтожить Кинкакудзи,- но сам Мисима пока не решается окончательно оформить свои взгляды,- состоящие в убеждённости, что уничтожение произведения искусства является необходимой ступенью творчества, вполне логично завершающей акт творения,- и только после уничтожения творения акт творчества может считаться завершённым (примечательно, что это правило и самого человека трактует как объект приложения творческих усилий,- произведение искусства Бога-Творца).

На первый взгляд абсурдно. И, тем не менее…

Что более ценно - результат творческого акта или сам процесс? Любой человек, причастный к искусству, не задумываясь ответит: "Процесс". Но многие ли понимают, что стоит за этим утверждением?.. Почему творцы-мастера не устают повторять ученикам, упивающимся своими скромными достижениями: "Нельзя останавливаться на достигнутом" - ? Не потому ли, что достигнутый результат расслабляет творца, заглушая в нём голос жажды творческого самосовершенствования,- в основе которой как раз и лежит неудовлетворённость результатами, их критическая переоценка.
Cуть и смысл творчества состоят в бесконечном поиске недостижимого Прекрасного. Без надежды на успех,- и слава Богу,- ведь успехом в данном случае может считаться лишь обретение Прекрасного в процессе творческого акта,- а это означает конец творчества. Единственной целью поиска является смиренное служение Прекрасному,- и в этом контексте Прекрасное рассматривается как некий абсолют, стремление к которому является для творца долгом, но достижение которого,- пусть и кажущееся,- всегда самоубийственно.

Если же рассматривать человека, стремящегося к самосовершенствованию, как продукт творческого усилия Бога (Мирового Разума, Природы, Вселенной),- то ход мыслей Мисимы становится вполне понятен: подлинно творческая личность, стремясь развиться, подняться до уровня творческого парнёрства с Богом, неизбежно приходит к мысли о необходимости самоуничтожения - для того, чтобы освободить Богу место для нового творческого акта,- так как самосовершенствование человека ограничено пределами его собственного потенциала и не может продолжаться бесконечно. Однако, именно для того, чтобы самоуничтожение имело метафизический смысл, сам объект уничтожения (он же - и его субъект) предварительно должен стать совершенным,- в индивидуальном, относительном смысле,- за счёт полной реализации скрытого внутри потенциала.Недаром у Юкио Мисимы стремление реализовать себя имело характер всепоглощающей страсти. Помимо исступлённых занятий литературным трудом (десятки романов и сборников рассказов,- не считая драматургии и эссеистики), он выступал также в качестве режиссёра театра и кино, актёра и даже дирижёра симфонического оркестра. Поддавшись в юности страху смерти и малодушно уклонившись от участия в военных действиях под предлогом слабого здоровья,- в зрелом возрасте он наверстывает упущенное,- в совершенстве овладевая каратэ-до и кэн-до (национальное японское искусство фехтования на мечах). А занимаясь плаваньем, тяжёлой атлетикой и бодибилдингом, до не узнаваемости изменяет своё тело,- превратив его в живое воплощение красоты, силы и ловкости. Именно к этому времени относятся следующие строки из эссе "Солнце и сталь", которое для Мисимы, без сомнения, являлось программным: "Поначалу я был явным и несомненным сторонником Слова, предоставив реальность, тело, действие другим. (…) Много лет спустя (…) я выучил новый язык - язык тела."

Как бы то ни было, физическое совершенство Мисимы в сочетании с его интеллектуальным и творческим потенциалом дают основание утверждать, что на момент 25 ноября 1970 года (день его самоубийства) этот человек ближе, чем кто-либо в Японии, подошёл к полной реализации своего внутреннего потенциала. Дело оставалось за малым: "ответить за слова".…

Я думаю, всем известно, что такое харакири. Хотя, вероятно, далеко не каждый знает, что слово "харакири" - вульгарно, неуважительно; более правильным будет использовать термин "сэппуку". Наконец, очень немногие из живущих (оставшихся в живых) могут по-настоящему оценить, насколько сэппуку мучительно…Врачам хорошо известно, что ранения в живот - самые болезненные и самые опасные. Эта часть человеческого тела содержит в себе массу внутренних органов, пронизана частой сетью кровеносных сосудов и нервных окончаний,- при этом, однако, смерть от таких ранений редко наступает мгновенно. Но сэппуку - больше, чем ранение. Не достаточно вонзить меч себе в живот,- традиция предписывает совершить глубокий длинный разрез…

Я надеюсь, все достаточно хорошо представили себе чувства и ощущения разрезающего. Потому что иначе трудно понять, осмыслить разницу между сэппуку и остальными разновидностями самоубийства,- в которых достаточно пересилить страх на один миг (прыжок с табуретки или из окна, нажатие спускового крючка, закидывание в рот горсти таблеток и т. п.), а затем всё совершается уже помимо воли. В случае сэппуку краткого волевого импульса совершенно не достаточно,- необходимо продолжительное, осознанное и целенаправное волевое усилие…

Пожалуй, именно поэтому у самураев (японский эквивалент дворянства, воины-слуги) именно этот метод добровольного ухода из жизни превратился в ритуальный и безальтернативный. Высказывание А. П. Чехова по поводу того, что "в человеке всё должно быть прекрасно", для истинного самурая не является пустыми словами,- это его повседневный долг, исполнять который надлежит со всем рвением, на которое способен. Но и смерть самурая тоже должна быть прекрасна. Читаем у Ямамото Цунетомо (на первой же странице "Хагакурэ" (средневековый самурайский кодекс)): "Я постиг, что Путь Самурая - это смерть." Что это значит? - Очень просто: поскольку основной долг самурая - сражаться за своего господина,- то маловероятно, что самурай умрёт естественной смертью,- при этом смерть может прийти к нему в любой момент; поскольку же, сражаясь за своего господина, самурай является его представителем,- он не имеет право уронить достоинство господина,- следовательно обязан умереть достойно и быть готовым это сделать в любой момент своей жизни (стоит только заменить "господина" словом "Бог",- и самурайскую этику можно будет трактовать как универсальную). Из этого следует, что венцом жизни самурая, её главным достижением, является смерть. Основным достоинством самурая является сила духа,- значит, именно мощь своего духа, величественную красоту смерти самурай должен продемонстрировать, умирая. Сэппуку подходит для этой цели как нельзя лучше…

Неудивительно, что всю свою жизнь Юкио Мисима испытывал глубочайшие интерес и почтение к самурайскому мироощущению,- пытаясь осмыслить и прочувствовать его в полной мере. И если в новелле "Патриотизм" это осмысление ещё поверхностно и формально, то поздняя эссеистика ("Голоса героев", "Обращение к молодым самураям" и т. п.) уже полностью проникнуты самурайским духом. Характерно также, что именно Мисима усмотрел свой долг в том, чтобы написать книгу комментариев к "Хагакурэ" ("Хагакурэ Нюмон: введение в Хагакурэ/ самурайская этика в современной Японии"). Кажется, писатель действительно всерьёз увлечён идеей возрождения самурайских традиций,- уникальность которых (и особенная ценность для человека творческого) заключена именно в эстетическом подходе к формированию этики…

Это увлечение Мисимы нашло своё продолжение в создании им "Общества щита" - военизированной молодёжной организации ультра-правого толка,- вождём которой, естественно, стал он сам. Специальные инструкторы под его руководством учат здесь молодых людей обращению с оружием, национальным видам борьбы, штудируют вместе с ними древнюю и позднюю самурайскую литературу. Организация даже разработала собственные символику и униформу…

Кажется,- всё готово для решительных действий…Двадцать пятого ноября 1970 года Юкио Мисима спровоцировал события, послужившие ему формальным поводом для последнего творческого акта: воспользовавшись своей известностью среди военных (как патриота Японии) и эффектом неожиданности, он вместе с четырьмя офицерами своей "игрушечной армии" (так окрестили её журналисты) под предлогом официального визита беспрепятственно был пропущен на базу Сил Самообороны Итигая (в Токио), где взял в заложники коменданта базы генерала Маситу. После этого обратился к солдатам гарнизона с речью, в которой призвал их не подчиняться приказам командиров защищать конституцию, запрещающую наличие в стране полноценных вооружённых сил…

И был освистан и осыпан оскорблениями.Как это символично! Писатель-драматург,- не только свободно разбирающийся в особенностях национального театра ("но", "кабуки", "дзёрури"), но и по праву считающийся "своим" на сценах Европы и США,- неоднократно повергавший в шок "почтенную публику" (пьесы "Мой друг Гитлер", "Маркиза де Сад"),- он и финал своей жизни превратил в эпатажное театральное действо, в постмодернистскую трагикомедию абсурда,- которая была воспринята неподготовленными зрителями как балаганный фарс, не стоящий внимания.Ну, что ж…

Ему нужен был повод, и он его получил. Ему нужен был позор. Будучи опозоренным,- самурай обязан умереть…

И, кроме того,- человеку, столько раз подчёркивавшему свою любовь к смерти, пришла пора доказать любовь делом.Вернувшись в комнату, в которой его сопровождающие стерегли генерала, Юкио Мисима опустился на пол, обнажил живот и совершил сэппуку. Вслед за ним этим же способом убил себя и один из "ассистентов", студент по имени Морита.…

Один турист-европеец, в поисках сувениров забредший в лавку японского художника, спросил у него:- Сэнсей, почему вы рисуете на такой тонкой бумаге? И краски ваши легко может размыть случайно упавшая капля! Неужели вам не обидно, что ваши творения столь бренны и память о мастерстве ненадолго переживёт самого мастера?

Седой художник с любезной улыбкой ответил,- а не менее любезный японец-гид перевёл:- Какое счастье, что через много лет после моей смерти мои последователи,- которые, само собой, превзойдут меня в мастерстве,- не увидят этих рисунков - и не станут, сочувственно качая головами, говорить: "Вы только посмотрите на это! Старик потратил всю жизнь на то, чтобы отточить своё мастерство,- а сегодня этими приёмами владеет каждый ученик!"…

Какое счастье, что время уничтожит мою работу быстро,- ведь это всего лишь жалкие клочки бумаги! Однако, до тех пор, пока мой рисунок не окончен,- я жив…

Выдающийся художник слова Юкио Мисима окончил рисунок собственной жизни,- самое совершенное из своих творений. А окончив,- без жалости сжёг его на огне исступлённой жажды слияния с Прекрасным, недостижимым, как горизонт,- с Прекрасным, в бесконечной погоне за которым, в лучшем случае, можно поймать лишь его призрак. Но - да здравствует погоня!